Неточные совпадения
Бывало, льстивый
голос света
В нем злую храбрость выхвалял:
Он, правда, в туз из пистолета
В пяти саженях попадал,
И то
сказать, что и в сраженье
Раз в настоящем упоенье
Он отличился, смело в грязь
С коня калмыцкого свалясь,
Как зюзя пьяный, и французам
Достался в плен: драгой залог!
Новейший Регул, чести бог,
Готовый вновь предаться узам,
Чтоб каждым утром у Вери
В долг осушать бутылки три.
— Что? —
сказал Селифан медленным
голосом.
— Приятное столкновенье, —
сказал голос того же самого, который окружил его поясницу. Это был Вишнепокромов. — Готовился было пройти лавку без вниманья, вдруг вижу знакомое лицо — как отказаться от приятного удовольствия! Нечего
сказать, сукна в этом году несравненно лучше. Ведь это стыд, срам! Я никак не мог было отыскать… Я готов тридцать рублей, сорок рублей… возьми пятьдесят даже, но дай хорошего. По мне, или иметь вещь, которая бы, точно, была уже отличнейшая, или уж лучше вовсе не иметь. Не так ли?
— Попробую, приложу старанья, сколько хватит сил, —
сказал Хлобуев. И в
голосе его было заметно ободренье, спина распрямилась, и голова приподнялась, как у человека, которому светит надежда. — Вижу, что вас Бог наградил разуменьем, и вы знаете иное лучше нас, близоруких людей.
— В самом слове нет ничего оскорбительного, —
сказал Тентетников, — но в смысле слова, но в
голосе, с которым сказано оно, заключается оскорбленье. Ты — это значит: «Помни, что ты дрянь; я принимаю тебя потому только, что нет никого лучше, а приехала какая-нибудь княжна Юзякина, — ты знай свое место, стой у порога». Вот что это значит!
— Ваше сиятельство, я мерзавец и последний негодяй, —
сказал Чичиков
голосом…
Скрепя сердце и стиснув зубы, он, однако же, имел присутствие духа
сказать необыкновенно учтивым и мягким
голосом, между тем как пятна выступили на лице его и все внутри его кипело...
А когда все тут же в один
голос спросили: «Кто таков этот капитан Копейкин?» — почтмейстер
сказал...
— Идите к Ивану Григорьевичу, —
сказал Иван Антонович
голосом несколько поласковее, — пусть он даст приказ, кому следует, а за нами дело не постоит.
— Или вы меня презираете, или очень любите! —
сказала она наконец
голосом, в котором были слезы.
— Что, слепой, —
сказал женский
голос, — буря сильна; Янко не будет.
Около семи часов вечера я гулял на бульваре. Грушницкий, увидав меня издали, подошел ко мне: какой-то смешной восторг блистал в его глазах. Он крепко пожал мне руку и
сказал трагическим
голосом...
— Ага, —
сказал грубый
голос, — попался!.. будешь у меня к княжнам ходить ночью!..
После полудня она начала томиться жаждой. Мы отворили окна — но на дворе было жарче, чем в комнате; поставили льду около кровати — ничего не помогало. Я знал, что эта невыносимая жажда — признак приближения конца, и
сказал это Печорину. «Воды, воды!..» — говорила она хриплым
голосом, приподнявшись с постели.
«А где же слепой?» —
сказал наконец Янко, возвыся
голос.
— Не могу, —
сказал он глухим
голосом.
— А я? —
сказал слепой жалобным
голосом.
— Господа! —
сказал он (
голос его был спокоен, хотя тоном ниже обыкновенного), — господа! к чему пустые споры? Вы хотите доказательств: я вам предлагаю испробовать на себе, может ли человек своевольно располагать своею жизнию, или каждому из нас заранее назначена роковая минута… Кому угодно?
—
Скажи мне, — наконец прошептала она, — тебе очень весело меня мучить? Я бы тебя должна ненавидеть. С тех пор как мы знаем друг друга, ты ничего мне не дал, кроме страданий… — Ее
голос задрожал, она склонилась ко мне и опустила голову на грудь мою.
«Знаешь, что случилось?» —
сказали мне в один
голос три офицера, пришедшие за мною; они были бледны как смерть.
— Послушай, —
сказал твердым
голосом Азамат, — видишь, я на все решаюсь. Хочешь, я украду для тебя мою сестру? Как она пляшет! как поет! а вышивает золотом — чудо! Не бывало такой жены и у турецкого падишаха… Хочешь? дождись меня завтра ночью там в ущелье, где бежит поток: я пойду с нею мимо в соседний аул — и она твоя. Неужели не стоит Бэла твоего скакуна?
Я умру, Казбич, если ты мне не продашь его! —
сказал Азамат дрожащим
голосом.
— Я знала, что вы здесь, —
сказала она. Я сел возле нее и взял ее за руку. Давно забытый трепет пробежал по моим жилам при звуке этого милого
голоса; она посмотрела мне в глаза своими глубокими и спокойными глазами: в них выражалась недоверчивость и что-то похожее на упрек.
— Итак, вы сами видите, —
сказал я сколько мог твердым
голосом и с принужденной усмешкою, — вы сами видите, что я не могу на вас жениться, если б вы даже этого теперь хотели, то скоро бы раскаялись.
Между тем княжна Мери перестала петь. Ропот похвал раздался вокруг нее; я подошел к ней после всех и
сказал ей что-то насчет ее
голоса довольно небрежно.
— А правда ль, что вы, — перебил вдруг опять Раскольников дрожащим от злобы
голосом, в котором слышалась какая-то радость обиды, — правда ль, что вы
сказали вашей невесте… в тот самый час, как от нее согласие получили, что всего больше рады тому… что она нищая… потому что выгоднее брать жену из нищеты, чтоб потом над ней властвовать… и попрекать тем, что она вами облагодетельствована?
— А ведь ты права, Соня, — тихо проговорил он наконец. Он вдруг переменился; выделанно-нахальный и бессильно-вызывающий тон его исчез. Даже
голос вдруг ослабел. — Сам же я тебе
сказал вчера, что не прощения приду просить, а почти тем вот и начал, что прощения прошу… Это я про Лужина и промысл для себя говорил… Я это прощения просил, Соня…
«Иисус говорит ей: не
сказал ли я тебе, что если будешь веровать, увидишь славу божию? Итак, отняли камень от пещеры, где лежал умерший. Иисус же возвел очи к небу и
сказал: отче, благодарю тебя, что ты услышал меня. Я и знал, что ты всегда услышишь меня; но
сказал сие для народа, здесь стоящего, чтобы поверили, что ты послал меня.
Сказав сие, воззвал громким
голосом: Лазарь! иди вон. И вышел умерший...
— Что, Соня? —
сказал он и вдруг почувствовал, что
голос его дрожит, — ведь все дело-то упиралось на «общественное положение и сопричастные тому привычки». Поняли вы давеча это?
— Да, —
сказала она слабым
голосом, — да! — повторила она, рассеянно и в тревоге.
— Нет, я не в силах ничем возблагодарить тебя, великодушный рыцарь, —
сказала она, и весь колебался серебряный звук ее
голоса. — Один Бог может возблагодарить тебя; не мне, слабой женщине…
«Ну, слава богу, мы пришли», —
сказала слабым
голосом татарка, приподняла руку, чтобы постучать, — и не имела сил.
— Ясные паны! — произнес жид. — Таких панов еще никогда не видывано. Ей-богу, никогда. Таких добрых, хороших и храбрых не было еще на свете!.. —
Голос его замирал и дрожал от страха. — Как можно, чтобы мы думали про запорожцев что-нибудь нехорошее! Те совсем не наши, те, что арендаторствуют на Украине! Ей-богу, не наши! То совсем не жиды: то черт знает что. То такое, что только поплевать на него, да и бросить! Вот и они
скажут то же. Не правда ли, Шлема, или ты, Шмуль?
— Ах, Андрей, —
сказал он нежным, умоляющим
голосом, обнимая его и кладя голову ему на плечо. — Оставь меня совсем… забудь…
И она хотела что-то
сказать, но ничего не
сказала, протянула ему руку, но рука, не коснувшись его руки, упала; хотела было также
сказать: «прощай», но
голос у ней на половине слова сорвался и взял фальшивую ноту; лицо исказилось судорогой; она положила руку и голову ему на плечо и зарыдала. У ней как будто вырвали оружие из рук. Умница пропала — явилась просто женщина, беззащитная против горя.
— Фу! черт возьми! —
сказал, вскочив с постели, Обломов. —
Голос, что ли, у тебя хорош? Точно итальянский певец!
Он мучительно провел глазами по потолку, хотел сойти с места, бежать — ноги не повиновались. Хотел
сказать что-то: во рту было сухо, язык не ворочался,
голос не выходил из груди. Он протянул ей руку.
— Мы ничего не видали! —
сказали обе женщины в один
голос.
— Верьте же мне, — заключила она, — как я вам верю, и не сомневайтесь, не тревожьте пустыми сомнениями этого счастья, а то оно улетит. Что я раз назвала своим, того уже не отдам назад, разве отнимут. Я это знаю, нужды нет, что я молода, но… Знаете ли, —
сказала она с уверенностью в
голосе, — в месяц, с тех пор, как знаю вас, я много передумала и испытала, как будто прочла большую книгу, так, про себя, понемногу… Не сомневайтесь же…
— Э, какое нездоров! Нарезался! —
сказал Захар таким
голосом, как будто и сам убежден был в этом. — Поверите ли? Один выпил полторы бутылки мадеры, два штофа квасу, да вон теперь и завалился.
— Старый старится, а молодой растет! — сонным
голосом кто-то
сказал из угла.
— Боже мой! Вы ли это? —
сказала она проникающим до души, до неги радостным
голосом.
«Все изгадил! Вот настоящая ошибка! „Никогда!“ Боже! Сирени поблекли, — думал он, глядя на висящие сирени, — вчера поблекло, письмо тоже поблекло, и этот миг, лучший в моей жизни, когда женщина в первый раз
сказала мне, как
голос с неба, что есть во мне хорошего, и он поблек!..»
Потупился, нахмурился,
«Эй, Прошка! — закричал,
Глотнул — и мягким
голосомСказал: — Вы сами знаете,
Нельзя же и без строгости?
«Поют они без
голосу,
А слушать — дрожь по волосу!» —
Сказал другой мужик.
Осклабился, товарищам
Сказал победным
голосом:
«Мотайте-ка на ус!»
Пошло, толпой подхвачено,
О крепи слово верное
Трепаться: «Нет змеи —
Не будет и змеенышей!»
Клим Яковлев Игнатия
Опять ругнул: «Дурак же ты!»
Чуть-чуть не подрались!
«Ой батюшки, есть хочется!» —
Сказал упалым
голосомОдин мужик; из пещура
Достал краюху — ест.
«Отцы! —
сказал Клим Яковлич,
С каким-то визгом в
голосе,
Как будто вся утроба в нем,
При мысли о помещиках,
Заликовала вдруг.
У столбика дорожного
Знакомый
голос слышится,
Подходят наши странники
И видят: Веретенников
(Что башмачки козловые
Вавиле подарил)
Беседует с крестьянами.
Крестьяне открываются
Миляге по душе:
Похвалит Павел песенку —
Пять раз споют, записывай!
Понравится пословица —
Пословицу пиши!
Позаписав достаточно,
Сказал им Веретенников:
«Умны крестьяне русские,
Одно нехорошо,
Что пьют до одурения,
Во рвы, в канавы валятся —
Обидно поглядеть...
Хлестаков (
голосом вовсе не решительным и не громким, очень близким к просьбе).Вниз, в буфет… Там
скажи… чтобы мне дали пообедать.